Москва, Б. Козихинский пер., 19/6 стр 1(вход в арку во двор дома 17) Тел.: +7(495) 699 9854, 699 8550 E-mail: gallery@ggallery.ru

Hа главную

20 лет века «чингизидов» (1989 – 2009)

 ХХ век – век не только художественных революций, но и творческих консолидаций. История прошедшего столетия богата примерами возникновения идей и концепций, которые служили фундаментом для объединения художников-единомышленников, собратьев по миру искусства, соратников по борьбе за отстаивание своих творческих притязаний. Особенно этим отличается первая треть столетия, этот период был беспрецедентен широким выбором направлений и путей развития искусства, повсеместным возникновением групп и объединений. Все завершилось принятием печально знаменитого правительственного постановления 1932 года о запрете художественных группировок,  и о создании единых творческих союзов по региональному принципу. Всем понятная единая художественная платформа, базирующаяся на господствующей идеологии, не давала никаких поводов для проявления оригинальности индивидуальных подходов. Так было вплоть до конца 1980-х гг., когда изменения в политическом и общественном климате позволили художникам реализовывать свои творческие амбиции. В таких условиях и рождалась идея Чингисхана, которая на удивление многих оказалась долговременной, жизнеспособной и успешной.

Ничто не бывает постоянным так, как временное. Это афористично лишь на первый взгляд – в этой связке слов спрятан логичный и неслучайный подтекст. Фигура древнего завоевателя мира, покорителя народов, как нельзя лучше отражала агрессивную творческую экспансию «младоуфимцев». Но, взяв себе в союзники легендарное имя, – невольно берешь и ответственность быть его реальным сегодняшним воплощением, иначе гора может породить мышь, что уже бывало и довольно часто. Для того, чтобы покорить арт-просторы требуется гораздо больше, чем ординарная армия всадников. Иногда достаточно одной выставки, а когда и несколько дюжин. В истории Чингисхана этой выставкой была экспозиция в знаменитом ленинградском ДК им. Газа почти двадцать лет тому назад, в незабываемом 1990 году.

Для тех, кто мало-мальски знаком с основными вехами ленинградской альтернативной культуры 1970-х гг., это место является эпицентром и средоточием всего самого передового и выдающегося в изобразительном искусстве второй половины века. Сегодняшний научно-искусствоведческий термин «газаневская культура» или «культура газаневщины» является порождением тех процессов, которые имели место в Ленинграде периода застоя. Многие яркие деятели ленинградской художественной общины (Арефьев, Васми, Шагин, Шинкарев, Шварц и другие) выставлялись в этом ДК, сотрясая основы консервативного художественного пространства. Выставиться в ДК Газа и на исходе 1980-х было огромной честью для молодых живописцев, тем более с таких дальних географических широт.

Группа художников из Уфы, выступив под названием «Чингисхан», сразу же заявила о себе в полный голос и привлекла внимание всех интересующихся современным искусством. Подкупала оригинальность и свежесть высказанных идей, умелое сочетание приемов древней архаики и ультрамодных трендов, жажда чистого художественного эксперимента, богатое содержание национальной специфики и подлинного народного духа. Все это снискало объединению славу одного из самых интереснейших явлений. Равноудаленность художников как от замшелого салона, так и от квазимодного гламура, игнорирование актуальных практик, как то: различных форм акционизма и апроприаций, сыграло на пользу Чингисхану. Вместо наскучивших всем постмодернистских излияний представителей российской художественной элиты (которые после падения Берлинской стены выглядели достаточно вторично, не выдерживая сравнения с западными аналогами), сосредоточенность чингизидов на традиции и, в свою очередь, попытка создания своей собственной традиции, насыщенной культурным багажом предыдущих столетий и интеллектуально-мифологических наслоений, - все это выглядело достаточно убедительно и носило черты персонифицированного творческого акта.

К тому времени «групповщина» в российском искусстве новейшего исторического периода неминуемо сходит на «нет». Постепенно стала главенствовать линия «одиночек» в искусстве, центробежность и децентрализация художественного процесса. Очевидно, поле коллективного разума и действия было вспахано за эти десятилетия неумеренно, потому многие художники стали искать формы индивидуального выражения, стремясь к созданию своего узнаваемого стиля.

На этом фоне существование содружества чингизидов выглядит уникальным феноменом. Кажется (и скорее всего это так), что Чингисхан на сегодняшний день единственная в стране творческая группа художников, объединенных если не единым стилем, то своим искренним желанием быть «командой мечты» поборников современного искусства. Думаю, что их желание быть вместе продиктовано отнюдь не экономическими причинами (сохранение известного раскрученного брэнда) и не желанием доказать свою силу и удаль «молодой шпане, что сотрет [их] с лица земли» (Б.Гребенщиков). Все намного интересней и увлекательней. Их творческий акт только на первый взгляд кажется коллективным, эти художники – сообщники в необычайной игре, дающей много пищи для ума и утроенной энергии. Их коллективная энергия – своего рода тестостероновый выброс в организм культуры, без которого дальнейшее созидание на этом поле, активные боевые действия, будут лишены успеха и обречены на провал. Художники, время от времени разбредаясь по всему свету: от Канады до Китая, от Франции до Турции, примерно раз в год собираются на совместный сейшн (неважно – в Уфе ли, в Казани или Москве на очередных выставках), устраивая головокружительный гандикап. И кажется, что подобные совместные акции на протяжении всей их двадцатилетней истории – нечто большее, чем простое времяпровождение друзей. Это взаимно-перекрестное опыление, соревновательный процесс, поиски импульсов, диалектов и звучаний. Группа Чингисхан – географически недетерминированный объект, художникам нет нужды находиться друг от друга на расстоянии вытянутой руки, для связи есть, слава богу, технические средства. Чтобы почувствовать сопричастность к единому и общему им необходимо только знать, что все они живы-здоровы и, желательно, дееспособны.

Нет в живых только одного человека в этом братстве – Наиля Латфуллина. Сегодня он незримо присутствует в залах уфимского музея современного искусства, который носит его имя.   И это выглядит не просто оммажем друзей в адрес ушедшего мастера. Латфуллин был не просто ключевой фигурой в строительстве нового искусства, он был символом и знаменем Чингисхана. Как это часто бывает, громкие авансы не всегда являются реальным отражением ситуации, однако в случае с Латфуллиным все иначе. Его живописные откровения начиная с середины 1980-х до кончины в 1992.м – серьезная заявка на создание живописного языка интернационального значения. Поиск своего «я» шел, как всегда это бывает, мучительно больно. Но с первых же работ Наиля в новом для него стиле чувствовалась чудовищная энергия, способная как к деструкции, так и к созиданию. Позднее вторая линия явно взяла вверх. Философский подход, аналитический метод художника сумел заслонить бурный эмоциональный всплеск его живописных полотен. Портрет Тукая кисти Латфуллина на сегодняшний день лучший в иконографии татарского поэта за всю историю изобразительного искусства. Наиль отталкивается не от расхожего мифологизированного образа поэта, умело причесанного и приглаженного «почвенниками» от искусства ХХ века. Тукай Латфуллина – предельно экспрессивен, атонален, скульптурно вытесан и монументален. В нем чувствуется живой трагический образ не высказавшегося до конца поэта. Лепка портрета изумительна, она вызывает в памяти лучшие полотна Пикассо.

Надо сказать, что Латфуллин был как никто другой хорошо образован, свободно ориентируясь в пространствах исторической культуры. Поэтому его полотна всегда наполнены аллюзиями и невольными реминисценциями: иногда слышатся тональные громыхания Георга Базелица (ему вообще очень близки немцы послевоенного периода), иногда слышатся ироничные иносказания Хорхе-Луиса Борхеса (его любимого писателя, автора «Сада расходящихся тропок», романа, повлиявшего на эстетику Латфуллина). Наилевская «Башня» - своего рода завещание художника, это почти Утопия по Томасу Мору и Кампанелле, символ новой веры и нового мироустройства.

Полная противоположность латфуллинскому миропониманию – живопись Расиха Ахметвалиева. Я говорю о той противоположности, которая делает честь любому незаурядному мастеру. Расих из среды «негромких» художников. Но это изящество самого высокого класса. Именно его «всадники» могут быть концентрированным выражением всей групповой эстетики. Они «тотемны» по духу, историчны по зову предков, и, тем самым, близки смысловому предназначению всего содружества. В холстах Расиха всегда находишь упоение от многозначности намеков и предельной утонченности, что позволяет его живопись считать субстанциональной драгоценностью. Удивительная лиричность Расиха пришлась по душе французам – там он давний фаворит, всадники сменились  прекрасными девушками, идущими «по направлению к Свану». И девушки, и уфимские всадники 1990-х  будто бы сошли с изысканных древнеперсидских манускриптов, они способны опоэтизировать не только пространство Дебюсси и Дега, но и мощные предгорья Урала и бескрайние степи Оренбуржья.

Если Расих – самый поэтичный голос Чингисхана, то Ринат Харисов – это совесть Чингисхана. Когда я смотрю на его картины – не могу скрыть блаженной улыбки, обнаруживаю это и стараюсь понять, что меня так зацепило. Ринат удачно нашел визуальный эквивалент тому, что мы называем искренностью и доверительностью. Чувства людей, населяющих его полотна – подлинны и чисты, их улыбки лучезарны, силуэты фигур – заманчивы и кипарисообразны, предметы этого мира игрушечно-имматериальны, - все это действительно похоже на старое кино в деревенском кинотеатре. Но только не то, которое вы захотите посмотреть сегодня, а то, которое вспомните двадцать лет спустя. Мир Рината – это мир переживаний и воспоминаний, увиденный через призму художника, это взгляд из «далёка» на не существовавшее «вчера». И оттого не менее настоящее, Ринату можно доверять все без остатка. Это живопись, которая пишется не кровью (Гойя), не слезами (Врубель), не пыльцой трав (Моне и Писсаро), а доброй улыбкой ироничного Рината.  

Василь Ханнанов – это, как любит говаривать Александр Давидович Боровский, «человек проектной культуры». Динамо-машина Чингисхана, человек-пароход, но и, безусловно, замечательный живописец, график, мастер инсталляций и генератор идей. О его заслугах как организатора и стержня многих начинаний объединения можно будет поговорить в отдельной статье, она уже просится на стол редактора. В этом тексте хотелось бы сфокусироваться на его художественных талантах.

Трудно найти более разностороннего художника, чем Василь. Иногда ему отказывает чувство такта и вежливости, но для современного живописца это плюс. Агрессия боксера ему явно на пользу, когда он, полон идей, начинает строить новую серию своих, даже не картин, а, скорее, объектов. При этом, оригинальности ему не занимать, отсутствие лиричности и поэтики он с блеском компенсирует замысловатым дизайнерским решением, легким движением руки превращая ночные простыни в произведения искусства, или мешок картошки возводя в музейный экспонат. Василь – художественная натура, но его художественность не хрупкая тонкость, а алгоритмированный хук справа общественному вкусу (лет за девяносто до него это была всего лишь пощечина).

Искусство Ильдара Ахметвалиева – это особый случай. Художник редкого сплава и чистоты жанра, вот уже 20 лет верен своей теме, – пожалуй, он единственный в содружестве, который принес себя в жертву тотальной беспредметности. Позволю себе такой пассаж не в обиду другим членам Чингисхана: Ильдар – самый образованный живописец, истинный наследник традиций ленинградской школы. Причем для этого ему вовсе необязательно знать имена и манеры ленинградских мэтров 1950-1980-х гг., он впитывает эту традицию, инстинктивно повинуясь художественному окружению (в редкие, надо сказать, месяцы его стационарного проживания в Ленинграде, а не в других частях света). Его абстракции самого высокого качества, они выдерживают любое соседство с работами незаурядных живописцев: стерлиговцами, кондратьевцами или другими представителями корневых течений беспредметного искусства. Трудно сказать, что в его живописи главное: прирожденный вкус, интуиция, знание предмета или умелый камуфляж и того и другого? Есть и другое: его сибаритство, которое не дает ему раскрыться в полной мере. В среде Чингисхана он выглядит «прикомандированным», Ильдар никак не решится на полную инкорпорированность. Но вместе с тем, и Чингисхан без него представить трудно.

Пространство Чингисхана постоянно вовлекает в свою орбиту свежую кровь, новых мастеров, которые вероятно будут олицетворять будущее сообщество. Одно из таких новых имен, к слову сказать, очень старинно-художественное – Рафаэль Муратшин. Рафаэль чрезвычайно интересен своим экстраординарным подходом. Он занимается зрительным сканированием полюбившихся ему поверхностей, делает он это оригинально и изобретательно. Живопись как таковая интересует его больше всего, гораздо больше, чем живопись самого предмета. Обнаруживая как бы неожиданно для себя свою страсть к архетипичности, Муратшин стремится овладеть стихией бессознательного, выстраивая многотрудные ячеистые структуры, погружаясь в «мир незримого присутствия». Структурированное живописное месиво напоминает нам о мире пчел и насекомых, в сущности, таких же тварей земных, как и мы, со своими «букашками» и «тараканами», которые, хотя и не присутствуют в теле картины (это априори авторский замысел), но существуют в скрытом обозримом пространстве. В живописи Рафаэля отчетливы пикселеобразные интонации Пауля Клее, аутизм Хуана Миро. Полотна Муратшина завораживают какой-то математической законченностью и ментальной совершенностью. И это, как ни странно, поэзия высокого полета.  

 
Ильдар Галеев
 



Тел.: 8-495-699-98-54
8-495-699-83-83
8-495-699-85-50