17 июня – 17 июля 2026

Какое отношение имеет художник Магомед Кажлаев (р. 1946) к Галеев-Галерее, в центре внимания которой — искусство 1920–1930-х годов? Абстракции Кажлаева рождаются из красочной массы и сталкиваются с закручивающимися кривыми строчками — у них как будто нет ничего общего с культурой эпохи «тихой живописи» и искателей синтеза «четырех искусств». Однако, в живописных и рукописных экспериментах Магомеда уживаются разные времена и традиции, берущие начало как раз в искусстве не «великих», но важных для культуры перемен.

В багаже художника — пейзажи старой Махачкалы, напоминающие о живописи «легкого письма» первых наставников Магомеда — преподаватей в доме пионеров Алексея Августовича и Галины Конопацкой, учеников одного из самых поэтичных мастеров 1920-х, Константина Истомина. Тут же — проекты монументальных росписей для винсовхоза «Манасхетский» и фонтана у гостиницы «Каспий», в которых видны отголоски и советских мозаик, и мобилей Жана Тэнгли. Рядом с промграфикой — расплывающиеся в красочной стихии картины моря и земли, оторвавшиеся от реальности «складки» и «сетки» и сочетающие заумные письмена
и профанную речь «записки», оставленные на полях живописных работ или заполнившие листки бумаги.

Одно из самых замечательных заключений об искусстве Магомеда дал куратор Виталий Пацюков черец цитату идеолога постмодерна Жана-Франсуа Лиотара: «Перед нами не конец модернизма, но модернизм в состоянии зарождения, и это состояние постоянно». Действительно, творчество Кажлаева кажется перенесенным в наше время опытом художников начала ХХ века, с их беспрестанным испытанием себя на прочность, с бесконечными открытиями и их отрицанием, с постоянным движением, со стремлением к свободе от собственных умений и к обновлению языка искусства. В живописи и визуальной поэзии Кажлаева сочетаются нарочитая, но обманчивая небрежность и высокая колористическая культура, интеллектуализм и искренняя наивность, лирика и острая ирония.

Истоки этого естественного существования внутри постоянно зарождающегося модернизма мы находим в биографии художника. Магомед Кажлаев буквально вырос в Дагестанском краеведческом музее, которым руководил его отец и в коллекции которого образцы народной культуры соседствовали с живописью русских художников начала ХХ века. Помимо уроков музейной жизни, воспитавшей в Кажлаеве вкус к различным проявлениям визуальной культуры, в семье он получил еще одну важную прививку — мама будущего художника была писательницей, автором учебников лакского языка и собирательницей фольклора. Возможно, именно это стало причиной привязанности художника к тексту, точнее невозможности устоять перед искушением включать в работы фразы и подчас непонятные слова, как будто возрождающие звуковую заумь Алексея Крученых.

Окончив Дагестанское художественное училище, Магомед Кажлаев поступил в Московский полиграфический институт. Мечта создать иллюстрации к «Новой жизни» Данте разбилась о настойчивые рекомендации Андрея Гончарова взяться за что-то «национальное».  Так Кажлаев погрузился в поэзию Расула Гамзатова. А для себя писал картины, в которых реальность все больше отступала перед бурей и натиском красочной материи. Так и получился из знатока традиций живописец «без правил», из иллюстратора — приверженец бурных столкновений текста и изображения.

«Родина» для Кажлаева — не столько в национальной принадлежности художника или укорененности в дагестанских традициях, сколько, как говорит Магомед, образ чего-то «большого и важного», чем для него является само искусство.

Ирина Горлова

К выставке выпущен альбом Магомеда Кажлаева «Прожект для Шамиля», в том числе ограниченным тиражом с автографом художника.